12:3326.05.11

Константин Райкин: «Искусство нужно для того, чтобы сделать жизнь ощутимее»

Константин Райкин: «Искусство нужно для того, чтобы сделать жизнь ощутимее»

Вчера в областном Дворце культуры им. С.М. Кирова народный артист России, лауреат Государственных премий РФ Константин Райкин, в рамках II международного кинофестиваля «Северное Сияние», показал спектакль-встречу «Самое любимое».
Был полный аншлаг. Более того, зрители из числа молодых стояли в проходе, журналисты, имеющие спецпропуска, но не имеющие посадочных мест, сидели на ступенях у последних рядов.
«Для меня выделяется почетный караул? - пошутил Константин Аркадьевич. - Девочки, это будет долго. Ну, если так положено... Хорошо».
Чувствовалось, что самолюбию именитого актера льстит, что зрители, особенно молодые, готовы, как и в советские годы, во времена существования студенческих контрамарок без посадочных мест, простоять 2-3 часа, лишь бы получить возможность соприкоснуться с высоким искусством.
«Я решил назвать свой спектакль «Самое любимое», потому что буду говорить о своей работе, театре, моем отце, о себе. И это все - самое любимое. А потом я почитаю стихи, где все, что я вам до этого скажу, будет изложено в более талантливой, возвышенной форме.
Я - из театральной семьи, если кто не знает. 24 октября мы будем праздновать столетие со дня рождения Аркадия Райкина. С самого детства помню любовь, обожание, в котором существовал папа. Это была не просто популярность, это была в самом серьезном и высоком смысле слава. Я помню, как люди останавливали его на улице, начинали водить «хороводы» - забегали вперед по несколько раз, чтобы с ним встретиться снова, вглядеться в лицо. И тогда в моей маленькой головочке тоже возникали мысли об актерстве. Меня с детства брали в театр, на репетиции. Театр же - место интересное, заманчивое, волшебное, и не только со стороны зала, но и со стороны кулис. И у ребенка разыгрывалось воображение. Но взрослые вели себя по отношению к нему совершенно бестактно. Они говорили: «Ты когда-нибудь, конечно, тоже станешь артистом». Мне это абсолютно не нравилось, я был мальчиком самолюбивым. Удивлялся: почему такая предрешенность - «конечно»? Как-то не хотелось владеть тем, что мне не принадлежит. Хотелось быть хоть и маленьким числом, но каким-то отдельным. Я думал: театр это хорошо, но я ведь другого-то и не видел. У меня в семье - все артисты, и папа, и мама, сестра старшая и муж ее. Какая-то актерская компания вокруг. И я себя устремлял в другие сферы деятельности: может, у меня какой-то другой путь?
В поисках другого пути
Увлекался спортом, причем не для здоровья, а для рекорда. Я хотел быть первым - чемпионом, рекордсменом. Занимался легкой атлетикой: бегал на 100 метров и прыгал в длину. Даже если не очень ко мне присматриваться пристально, становится понятным, что легко мне это даваться не могло. Обычно прыгуны в длину - это такие здоровые ребята. Но среди маленьких, черненьких я прыгал очень далеко. Был кандидатом в мастера спорта, будучи еще школьником. Далеко оставил позади женский мировой рекорд, но вот с мужским было сложнее. Я занимался целеустремленно, ежедневно. В Ленинграде была знаменитая атлетическая школа «Зенит», Виктор Ильич Алексеев ею руководил, великий тренер, прославивший нашу страну в области легкой атлетики на весь мир. Я занимался там 6 лет, закусив удила. Было так: приходил высоченный парень, вялый, с длинными конечностями, с которыми не очень знал, что делать. Что называется, кальсоны плещутся на ветру. Но уже через полгода он прыгал дальше меня. Это неприятно, не желаешь ему добра, и нельзя сказать, что это способствует улучшению характера. То же самое с бегом на 100 метров. Бывают такие спринтеры - невысокие, крепкие, накачанные ребята. Таким был я, просто зверски стартовал и выигрывал первые 30 метров у всех, а в конце стометровки - нет, черт возьми. Неприятные ощущения, когда кто-то первый, а не ты. До сих пор мне это снится. Когда я понял, что не удастся быстрее всех бегать и дальше всех прыгать, я решил оставить спорт. Наказать всех своим отсутствием. Но это дало мне большую школу, потому что спорт - это труд, умение работать ежедневно, хотя бы по сантиметру продвигаться к намеченной цели. Это мало кто умеет, но такие обязательно выигрывают. Но это работает только в беге на длинные дистанции, которой, как правило, является жизнь.
В те же годы я увлекался наукой, биологией. Мне казалось, что я стану биологом. Буду единственной «белой вороной» в семье, и родители это приветствовали. Я учился в Ленинграде, в школе при университете. Была тогда такая физико-математическая школа для особо одаренных детей. В 9-м и 10-м классах там уже преподавали университетские профессора. Надо было держать экзамен, и я этот экзамен выдержал, потому что был победителем разных олимпиад. Собирался поступать в университет, а родители уехали в Чехословакию на гастроли. Я один в городе, в 16 лет начинаю поступать на биологический факультет Ленинградского университета. Сдал первый экзамен, и, думаю, поступил бы, потому что был замечательно готов. Но возраст... Море по колено, окрыленность какая-то. Вдруг решаю: попробую-ка поступить в театральный институт.
Для проверки кокетства судьбы.
Какова кокетка?
Я узнал, что в Москве - самые лучшие театральные учебные заведения, что Щукинское училище - лучшее из лучших, а в те времена так оно и было. Я узнал, что самое трудное - пройти первые три тура, три отсева по главному предмету - мастерству актера. Чтобы их пройти, нужно прочесть кусочек из прозы, басни, стихотворения перед приемной комиссией, с выражением. Меня этому никто не учил, я занимался сам, перед зеркалом. Выучил, прочел и имел у себя колоссальный успех. Я себя просто поразил: читаю и плачу. Сам красавец, да еще внутри такой пафос. Прочел, и комиссии - подарок.
Приезжаю в Москву, в Щукинское училище. Арбатские переулки, улица Вахтангова, малюсенькая улочка, маленькое зданьице, сквер. Все заполнено тысячами людей. Большая группа молодых, излучающая какую-то нервную энергию. Жарко, лето, шумно, кто-то рыдает, что не прошел, кто-то - с ним за компанию. Все это жутко заразительно. Все ждут своей очереди. В это маленькое здание, где сидит в какой-то комнатке легендарная приемная комиссия, каждый час запускают по 10 человек. В течение часа их пытают, и потом оттуда они вытекают утлым ручейком. В один голос рыдают: «Там прерывают, не дают дочитать, там пре-ры-вают». Никто не понимает: чтобы понять, годишься ты или нет, не обязательно слушать весь твой репертуар. Хотя не дать дочитать то, что ты приготовил, - жестоко. Только взлетел, а тебе уже говорят, чтобы шел на посадку. И меня что ли прервут? Думаю: надо в подготовленный литературный материал вкраплять изображение животных. Даже сейчас оторопь берет: ну почему я решил, что это будет правильным?
Когда я максималистски увлекался биологией, то в Ленинградском зоопарке был долгое время юным натуралистом. Там был клуб юных биологов и зоологов, где я вел серьезную детскую научную работу. Убирал за животными и делал это от всего сердца. И животные, чувствуя, что за ними убирают не по обязанности, а по любви, давали мне работу. Пребывая под впечатлением от уведенного в зоопарке, я часто тогда что-то рассказывал «от лица» животного, бегая на четвереньках.
Три дня я ждал своей очереди, а конкурс был 317 человек на место. Это не самый большой конкурс, бывает и больше, и до сих пор так. Поступить безумно трудно. Ночевал у товарища, с которым там подружился. На четвертый день меня выкрикнули с очередной десяточкой. Я зашел в святую святых. Вышел к столу и начал читать стихи. Я и сегодня много помогаю себе говорить руками, но тогда был просто взбесившейся мельницей. Я тогда мало рассчитывал на дикцию. Темперамент весь в ручки падал, глазки таращил. Не знал в то время, что существует такое понятие, как дистанция, и неплохо все же было бы отойти от стола приемной комиссии. Но нет, я упер свой живот в стол у центральной фигуры. Мне говорили: «Отойдите». Но на следующих строках я опять подходил. Они за мной наблюдают, так подергиваясь. Я за ними тоже наблюдаю. Не стал дожидаться, пока прервут, и сам прервался. Посреди строчечки, чтобы неожиданнее было. «Тигр», - говорю. Встал на четвереньки и пошел на комиссию со зверской рожей. Причем, если я сам не знал о дистанции, то тигр-то уж о ней не знал точно. Пошел, поджимая ноги к животу. Смеются. Думаю, надо ковать, пока горячо. Еще позверел лицом. У меня большие лицевые возможности, но тут я превзошел сам себя. Пошел к крайнему креслу, завернул за него и спрятался. Меня стали искать, я зарычал. Вернулся, покружил немного. Думаю: «Так, первый шок прошел». И объявляю: «Грин, «Алые паруса». Они немножко расслабились, но я дошел до самого лирического места и опять без предупреждения опустился на четвереньки и показал этюд «Жизнь дворняжки во дворе». Огромная картина из жизни, предельно реалистическая. Я показал всю безнравственную жизнь этого животного. По нынешним временам это показалось бы мягкой эротикой, а тогда это было жесткое порно. Я дошел до последнего кресла, причем не знал, кто есть кто. Думал, что маститость экзаменаторов убывает к периферии. Но нет. Того, от которого все зависело, я в качестве столба для дворняжки и избрал. Комиссия повелась и стала хохотать. Тут я как-то «развинтился», выбился из рук, стал показывать каких-то птиц, пантомиму, читать куски из стихотворений, которые читать не предполагал. Ни ничего не доканчивал, это был такой клиповый вариант. Они меня не прерывали, смеялись. В конце концов, я выдохся и прервал себя сам. Сказал: «Все», и сел. Я был очень удивлен, когда мою фамилию не прочли среди тех, кто прошел во второй тур. Пупкина назвали, а меня нет! Тут выяснилось, что меня сразу с первого тура перевели в  третий. Но на второй тур я все равно решил прийти, чтобы дожать их всех. На третьем туре меня уже ждали. Там тоже имел относительный триумф. Потом меня отправили на общеобразовательный экзамен, я его сдал, поскольку учился хорошо, и меня зачислили. Тогда я решил, что не буду учиться ни на каком биологическом факультете, хочу учиться только здесь. Родители, вернувшись из Чехословакии, застали меня не только не ленинградским студентом биологического факультета, но и не ленинградцем вообще.
Сын своего отца
Родители обладали, конечно, колоссальным родительским искусством. Не принимали участия в решении никаких вопросов: кем мне быть, где работать, где и с кем жить. Так мне казалось, когда принимал совершенно независимые, самостоятельные, свободные решения. Потом узнавал, что я всегда поступал так, как они хотели. Могу я повлиять на свою дочь, чтобы она поступила, как я считаю нужным? Могу. Можно дать ей по башке, а можно, не прикасаясь руками, вздыхать, плакать в соседней комнате, чтобы ей было слышно. Это все очень сильные средства. Но со мной ничего такого не было. Никто не проводил никаких бесед, не давил, не влиял. Потом я узнал, что папа был уверен, что я стану актером. Когда мне было 11 лет, отец меня протестировал. Родители тогда отдыхали на юге и взяли меня с собой. Мы гуляли по какому-то парку, и папа говорит: «Хочешь, я проверю, можешь ты быть артистом или нет? Видишь клумбу, а рядом с ней дорожку? Можешь, не останавливаясь, по ней пройти и показать, что ты родился, пошел в детсад, начальную школу, среднюю школу, закончил ее, поступил в институт, стал молодым специалистом, потом зрелым человеком, еще более зрелым, перезрелым, пожилым, старым, дряхлым стариком и умереть»?
Это интереснейшее задание не только для мальчика, но и для профессионала. Я начал исполнять номер даже не с момента рождения, а с зачатия, и попытался сделать все, что папа надиктовал, завершил свой круг и умер. Потом жадно воззрился на него в ожидании оценки. Но папа ничего не сказал, а заговорил о чем-то с мамой. Я, зная своего отца, понял, что ему понравилось.
Театр - великий и жестокий
Актерский Пегас никого не держит прочно, независимо от ранга и регалий седока эта лошадка время от времени сбрасывает любого, без разницы - зазевался ты или нет. И тогда ты больно ушибаешься и теряешь веру в себя. Когда это случается, я вспоминаю папу, который в меня всегда очень верил. Даже больше, чем я сам в себя.
Вообще жить с такой фамилией, как у меня, было очень трудно. Потому что творческая среда - это лобное место, здесь помочь никто никому не может. В этом и прелесть, и сложность, и жестокость нашего театрального дела. Тебе могут поаплодировать за что-то прошлое, если тебя знают. А дальше - все. Хорошо ты сыграл сегодня? Молодец. Плохо? Тогда ты никто, будь ты хоть чей сын. Театр - это великое искусство настоящего времени. Ни прошлое твое на самом деле никого не интересует, ни будущее. И еще довлеет: «Сын Райкина, сын, сын». Пупкину в этом отношении легче, он стартует с нуля, с уровня моря. Пупкин чуть-чуть над уровнем моря возвысился? Молодец. А тебя сравнивают с Джомолунгомой, Эверестом, и какой бы горкой ты не был, ты для них - могильный холмик.
Помню первые встречи со зрителями. По рядам шепоток: «Сын, сын. Где? Бо-о-же!» Я очень хорошо это помню. Незабываемые встречи. А еще эта безумная любовь к папе. Одесса был один из самых любимых его городов - по зрителям. Выступает он как-то раз летом в «Зеленом театре». Крыши нет, битком набит зал в полторы тысячи человек. Читает монолог, еще не закончил - все кричат, аплодируют. Читает еще - то же самое. Зрители не отпускают. Тогда он говорит: «Ну а теперь пошли домой». Спускается со сцены и идет по центральному проходу к выходу. Весь зал встает, выходит и провожает его до гостиницы, которая была недалеко. На входных ступенях он раскланивается и заходит. На следующий день такой же спектакль, «Зеленый театр», все повторяется, зал неистовствует. Он спускается со сцены и говорит: «Ну а теперь пошли домой». Зал сидит. Он: «Пошли-пошли, пошли домой». Зал сидит. И вот, забегая вперед, какой-то еврейский мальчик кричит: «Товарищ Райкин, вчерашняя хохма - уже не хохма».
Раньше Ленинградский театр часто и подолгу гастролировал в Москве, и я по полгода учился в московской школе, а жили мы всегда в гостинице «Москва», на 12 этаже, в 1211-м номере. И вот однажды с ним поспорили, что он не сможет перевоплотиться в жизни (не на сцене!) так, чтобы его никто не узнал. Папа сказал, что попробует: «Давайте, я поработаю официантом в гостинице «Москва», который разносит обеды по номерам».
Он надел коротковатые брючки официанта, перекинул через руку салфеточку и побежал такой шакальей пробежкой, как все советские официанты, по номерам. Зашел к двум женщинам, которые увлеченно о чем-то разговаривали. Стал оформлять заказ, что-то рекомендовать. Его никто не узнал. В следующем номере сидел грузин, который был один и ему не на что было отвлекаться. Он сразу впился глазами в папу, и как отец не притворялся, клиента ничего не могло сбить, он внимательно смотрел на папу и, наконец, сказал: «Послушайте, вам никто не говорил, что вы похожи на Аркадия Райкина»? Папа говорит: «Да, меня так в коллективе и зовут». Грузин говорит: «У вас и голос похож. А вы видели его когда-нибудь на сцене»? Папа сказал: «Нет». Грузин предлагает: «Вот деньги. Райкин сейчас здесь гастролирует. Сходите, посмотрите». Эта история потом имела продолжение в тот же вечер, когда папа, выступая, в центре первого ряда увидел этого грузина. Папа рассказал эту историю в труппе, все смеялись. И в конце выступления он не удержался и этому грузину подмигнул. С человеком случилось страшное. Он стал что-то рассказывать своим соседям, хватать их за грудки. Его принимали за сумасшедшего, потому что он доказывал, что его сегодня в номере обслуживал Райкин.
Еще одну историю папа рассказывал весело и с большой гордостью. Она случилась в Кисловодске, где он отдыхал и лечился, потому что был сердечником. Папа придумал себе вечернюю прогулку по серпантину пешеходной дорожки, и, проходя по ней однажды, увидел в кустах пару, занимающуюся любовью. Женщина, которая была повернута лицом к дорожке, вдруг вскрикнула: «Райкин»! Папа был в восторге: как же, в экстазе, на пике ей вдруг привиделось самое дорогое и прекрасное, что она могла себе только вообразить.
Вся эта любовь оборачивалась боком для меня, когда я вступил на эту опасную дорогу. Дальше нас с папой связывали сложные, а порой смешные отношения. Я уже отработал 10 лет в «Современнике», и думал, что нам никогда не придется работать вместе. А он меня зазывал к себе, советовал. Я думал: «Ну что он в этом понимает»? А потом оказывалось, что папа был прав. Потом мы работали вместе 6 лет. Я сам пришел к нему в театр и предложил это, и привел с собой ватагу молодых ребят. Папа нас принял под свое крыло, проявил огромную мудрость, не выгнав нас к чертовой матери, потому что театр был отцентрован только на него. В нем самом был смысл существования театра Райкина. А тут появился кто-то активный, второй центр, и самолет стало колошматить. Он нас любил, любил с нами играть, мы это делали вместе. Он был замечательным, живым партнером, любил импровизировать. Это оказались трудные годы, многие не хотели, чтобы я был рядом с ним. Мне, мальчику из интеллигентной семьи, приходилось заниматься какими-то боевыми искусствами, пугать людей, бороться за свое существование.
Читай стихи, они прекрасны
Когда-то я стал популярным артистом. Сейчас к кино не имею отношения, уже много лет. Я имею к нему отношение как зритель. Люблю хорошее кино, но сам давно не снимаюсь, а когда-то снимался, будучи театральным артистом. В частности однажды я играл в фильме даже не в Мурманске, а совсем уж за Полярным кругом. Но в Мурманске при этом бывал, и это сладко вспоминать, потому что это были интересные для меня поездки и съемки. После разных там Труффальдин («Труффальдино из Бергамо» -  музыкальная кинокомедия по мотивам пьесы Карло Гольдони «Слуга двух господ», где Константин Райкин сыграл одну из самых успешных своих ролей, роль Труффальдино. - Авт.) меня стали узнавать. Было время, которое администраторы говорили так: «Он собирает». Я собирал аудитории, тыкал в любую точку карты Советского Союза, и меня там принимали с радостью. Помню, папа пришел на мой сольный концерт ( а делать такие концерты у меня было моральной право, ставка моя была высока). С трудом он и мама попали на этот концерт. Я читал стихи и веселил публику очень активно часа полтора. Зрители выпадали из кресел, они мне верили. Я делал резкие повороты и читал им Мандельштама, Пушкина и Заболоцкого. Когда это получалось, это было здорово. Зрители узнавали себя, жизнь, авторов и меня. И папа после этого концерта сказал: «Всегда читай стихи». Я возразил: «Ну, это смотря какая публика». Он говорит: «Неважно, всегда читай стихи и побеждай публику, и они будут тебе благодарны, потому что ты показал другую сторону жизни. Ты ушел в глубину, всерьез, а это совершенно другое. Если ты умеешь это делать, то делай». С тех пор я так и делаю.
Прежде чем почитать вам стихи, я озадачу вас вопросом: «Почему кто-то сходит с ума, создавая стихи, а кто-то сходит с ума, их потребляя»? Я часто думаю об этом. На этот вопрос нет однозначного ответа. Мы живем такой суетной жизнью, куда-то торопимся, делаем очень важные дела. Это беготня, от которой потом не остается ничего. Мы останавливаемся только тогда, когда происходит какая-то горечь, или любовь. Мы, к сожалению, ко всему привыкаем. К уродству, и уже не воспринимаем его как уродство. К красоте, и уже не воспринимаем ее как красоту. Живем рядом с гениями, великими людьми, не понимая этого, потому что привыкаем. Приезжаем куда-то на юг, восхищаемся: «Боже, какие счастливые люди, они здесь живут»! Ничего они не счастливые. Они эту красоту не воспринимают, потому что привыкли. Чем хорошо искусство? Увидим хороший спектакль, фильм, прочтем что-нибудь и ощутим, как прекрасен заснеженный лес. Прочтем и поймем, что каждый день гадость совершаем. А этот-то, оказывается, - такой хороший человек, а мы не замечаем. Искусство нужно для того, чтобы сделать жизнь ощутимее. Вот в чем его смысл, может быть, не единственный. С его помощью мы начинаем ощущать друг друга, доброту, ненависть, уродство, красоту, различать запахи».
Константин Райкин начал со стихов Давида Самойлова, с которым был лично знаком. Поэт переводил для «Современника» Шекспира, и актеры были шокированы фривольностью перевода, какими-то неприличными вещами. Самойлов успокаивал: «Ребята, я ребенок, по сравнению с Шекспиром. Вы не знаете, какой у него юмор. Его нельзя перевести на русский язык».
В чтении стихов актер бы потрясающ. Много мимики, отчаянной жестикуляции, подкупающей искренности. Константин Райкин читал из Николая Рубцова, которого считает уникальным поэтом, потому что его стихи - «легкие для уха, там много настоящей музыки. Он хулиганист, горек, великолепен, с отличным чувством юмора. Простодушен, пел свои стихи под гармошку».
Сын великого Аркадия Райкина читал из Владимира Соловьева, Александра Пушкина, Осипа Мандельштама. Нельзя сказать, что вся публика слушала, как завороженная, отдельные зрители поднимались и уходили. И это было не просто неприятно видеть, а даже неприлично, потому что люди знали, на какой спектакль они шли. Зачем тогда пришли сюда? Чтобы воочию увидеть сына Райкина, актера, имя которого наслуху? Пришли, «чтобы было»?
Справедливости ради стоит отметить, что Константин Аркадьевич давал не эксклюзив, из того, что он говорил, очень много можно было слышать раньше с экрана телевизора. И, тем не менее, он выкладывался перед зрителями на полную катушку, свой горький хлеб отрабатывал честно. Да он и сам во время творческого вечера признался, что актерство для Райкиных - это больше, чем способ заработать на хлеб насущный.

Поделиться: